Рано вечереет в родном Хедебю. Вот и мы с моей сестрою, Гримхильд только к ночи до него добрались. И встретили нас там наши родители названные, Бьёрн и его жена Сванхильд. Как так вышло что родители наши были, почти так же молоды как и мы? А вот как. Отец наш кровный был в хорошей дружбе с Бьёрном. Вместе воевали они, вместе в походы ходили, и пред смертью своей взял наш кровный отец с Бьёрна слово, что тот позаботиться о нас да и дочерьми нас назовёт. Сдержал слово Бьёрн, да и принял нас будто своих собственных, когда кровная матушка наша померла. Мы с сестрой переселились в Хедебю. Доброе оказалось то поселение. Все были нам рады. Охотник и скотовод Йохан даже шкуру своего лучшего оленя за меня обещал, когда время моё наступит волосы под платок убрать. Отчим наш, тяготясь заботами о нас сразу же стал мужей нам справных подыскивать.

Не прошло и года как вернулся в родное Хедебю наш ярл, Свейн Вилобородый, сын Харальда Синезубого. И взгрезилось отцу нашему отдать меня замуж за Харальда конунга. А тому уже 87 год пошёл, да и кто меня такую возьмёт. Хоть и знатен наш отец и матушка наша хозяйкой Хедебю была, но для жены конунга такого маловато будет. Но что главнее, не люб он мне был, и ни богатства, ни знатность не прельщали меня. Ох и осерчала я тогда. Как же так, меня за старика! Не бывать тому! Но обошлось всё, дружбу сговорили и без меня.

Весна, лето, осень, зима. Время как по часам летело. И собрались мужи наши на далёкую Швецию идти. Собрались и пошли. А мы девки, проказницы неразумные, решили что не будем на лавках сидеть, в незнаниях маяться, и отправились караваном следом, вроде как за чёрной ягодой, что будто бы гораздо слаще нашей собственной. Долго добирались, месяца два, не меньше. Добрались и видим мужи наши мирно всё решают. Не решили так поединки стали устраивать. Много у нас знатных и сильных мужей, много, но сильнее всех Бертольд Медведь. Вышел он за данскую землю да и победил поединщика своего. Так Дания получила то что по праву ей принадлежало.

Прошёл ещё год. Засиделась я в девках, да и страх пред отцовским выбором не давал мне мирно очи по ночам смыкать. И порешила я для себя что пойду за первого кто сватов пришлёт, порешила и успокоилась. Славиться зима снегами своими, но время бежит вот и Йоль наступил. И пришли сваты из далёкого Лунда, сообщили что муж мне достойный сыскался, да не простой, а берсерк. Согласилась я отправится туда. Долог был наш путь, за срок сей узнала я о муже своём, что не первой женой я ему буду. Как так ? А вот как. Была у него уже жена, да её наёмник увёл. И порешили на тинге у конунга справедливого, Харальда Синезубого, что наёмник и неверная должны другую жену найти. Вот и нашли они меня.

Много в Хедебю знатных людей с характером и душой чистой, да много и тех кто не чтит обычаи предков. Вот и завелись в Дании вероотступники, что в Белобога верят, да и свою веру навязывают. Уж боролся с ними весь честный люд. У нас в Хедебю шаман неверных, что по ихнему Пастером зовётся, свои перекрещённые палки, что будто бы их веру олицетворяют (ну как палка , даже если их две и крестом ставят, ну как они веру олицетворять могут?) два дня на горбу своём таскал, пока ярл наш великий, Свейн Вилобородый ни сжалился, над неразумным и разрешил неверному свои палки поставить. Но воспользовался Пастор, лисица куцая, милостью нашего Ярла да и осквернил своими палками наших Богов поставив их совсем рядом. Поставил, и ушёл, и никто не тронул его. Ибо по новой правде, да и по человечности ( что с убогого взять) не смели мы трогать иноверцев. Но глуп оказался Пастор и пошёл он видать в Швецию, собак шведских на путь погибельный наставлять. А когда пришли туда мужи наши и захватили её, то Бертольд чья сила была также велика как и мудрость захотел отблагодарить Богов за победу, посему забрали Пастера от туда трелем Осгардские даны, чтобы свершить обряд справный. Вернулись мы в родную Данию, да и отправились на тинг, что конунг проводил. Хорош был тинг и правду верную читали, лишь в конце омрачился он речью недостойной из уст Снорри Эйриксона, купца из родного Хедебю, вероотступника, но знатного хмельным мёдом своим. Осмелился он за треля осгардского, Пастора, заступиться. Но каков человек, таковы и слова. И полились из его глотки слова недостойные, прескверные. И сквернословил он на Ярла осгардского, за то что тот пожелал выполнить просьбу Бертольда Медведя, да и принести в жертву Богам праведным Пастора -треля. Но Справедлив и мудр наш конунг, недостойными словами не спасти даже треля, да и себе Снорри лишь беду нажил. Назначил Харальд Синезубый виру Снорри Эйриксону . В указанный срок, до зимы, должен был Снорри принести два бочонка своего хмельного мёда к ногам Ярла осгардского, да три бочонка такого же мёда конунгу нашему, за суд праведный. Всё у нас по чести и суд конунгов тоже, коли не прав так расплатись. Никто не захотел заступиться за Снорри неверного, лишь София, христианка подлая, хотела свидетельницей быть, но куда ей девке. Осенью были мы на празднике в Осгарде где и принесли Пастора в дар Богам праведным. И не спас его Белобог. Бог рабов и слабаков.

Наступила ранняя весна. Ещё птицы не вернулись, а мы уже караваном покидали родной город. Сопроводить нас отправились лишь Аксель Колючка - скальд справный, да муж мой , Берсерк. Не спокойно было у него на сердце, хотел родной Лунд повидать , да и оружие взять. Долог был наш путь, но прервала его беда лихая, дошли мы лишь до Осгарда когда увидали и услыхали что нету далее градов Данских, что захвачены они. Ибо бежали по родным землям, сапоги чужие - псы норвежские. Впустил нас Осгард, да дал приют нам. И в честном бою отстоял он и нас и себя. Много было и раненых и убитых, но муж мой жив остался. В неравной битве, мужественно защищая нас, погиб Аксель Колючка. Светлый дух его отправился в Валгаллу пировать с Одином. И вспомнилось тут мне, что не всё добро, забрала с собой я. И порешили мы с мужем вернуться за ним, как только узнаем что стало с родным градом, Лундом. Лунд был в руинах, но оружие что в тайнике лежало, осталось цело. И вернулись мы в Хедебю, забрали всё что унести смогли, но я дурёха неразумная на пол пути до славного Осгарда вспомнила что оставила в Длинном доме шубу свою, волчью, ту что на свадьбу мне муж подарил. Не могла я так поступиться подарком. Оставив мужа с пожитками, стала я возвращаться в Хедебю. А на встречу мне люди бегут и молвят, мол, куда дурёха идёшь, нету больше свободного Хедебю, норвеги там. Призвала я тут силы неземные, валькирий воительниц. Откликнулись они, ибо были они у нас в почёте, а они к нам благосклонны. По просила я их вернуть мне подарок мужа. Но не смогли они выполнить просьбы моей. Не то Фрея, своими чарами скрыла шубу, ибо не люб был ей наш брак, не то ветреная пелена закрыла Валькириям их очи. Пришлось мне самой возвращаться туда. Но горе подстерегло меня на пути моём. Муж мой боясь за меня, не послушал моей просьбы и не остался ждать на условленном месте, а пошёл за мной. Пришла я в Хедебю. Тишина стояла над городом. Забрали мы шубу и уже радовались что уйти можем невредимыми, как налетели норвеги на мужа моего. Вызвал он главного на бой. Согласился норвег, видать не всю честь, пока по датским дорогам шёл, растерял. Согласился, но меча не дал, велел копьём обороняться. Храбро держался мой муж, но разве осилить поединщика когда вокруг одни враги. Убил норвег названного моего, не оставил даже оружие ему, чтобы тот в Валгалле пировал, и мне не дал оплакать его. Схватили меня и потащили в Северную страну. Уж как я упиралась и рвалась, но ничего не помогло. Привели меня в город свой, что Южным Мёром обзывался, да и оставили связанную, так как на бой звали их Даны - братья. Ушли все лишь меня да калеку юродивого оставили. Но сильны Норвеги - псы, да и числом превосходили братьев моих. И был бой! О таком бое не поведать словом. Как две стихии сошлись. Из данов лишь трусы да предатели выжили, да те не многие что не держали оружия.

Расползлись по своим норам каменным норвеги - псы, искромсанные праведным оружием. Сильно ранен был захвативший меня. И начал он тут мне приказывать, но не такова я чтобы норвега, собаку плешивую, слушать. За не покорность мою, и злость правую, руку поднял на меня нечестивый, да так ударил, что сознание моё покинуло меня. Чуть очухалась я, потащил меня окаянный пёс, на родину свою собачью. До родившей его земли, два или три дня пути, если не очень спеша. Мы же шли неделю. Строптивилась я, упиралась, но ничто мне не помогло. Дотащил он меня до родины своей что Упландом обзывалась в народе. Уж и как не родно всё там было. Не первой несчастной, я оказалось, была у него тир невольница, уж запамятовала я имя её. Рассказала она мне что хозяин её, а по её мнению теперь и мой, добрый и не обижает почти. Что мне было дело до этого, она то была норвежкой, всё ей было родное тут, да и довольна она была жизнью своей невольной. Что же до меня, всё мне было не по нраву, всё было чужое, а значит плохое и враждебное. Не могла я долго жить там, и вот решилась я на дело лихое. Задумала я сбежать из плена и обратилась я к норвеженки Тир за помощью, да она понятливая и добрая оказалась да и помогла бы, если бы не случилась беда. Перекрестилась бы, коли в Белобога верила, а так только дар речи потеряла. Пришёл тут в Упланд, норвег убогий на язык, да не один. Привел он с собой неверную жену, моего мужа покойного, что меня сватала. Исцарапана была она и избита. Храбра дева, просто так не далась. И поведала она историю свою прегрустную, как убили всех знакомых и родных, как они с матерью, защищались, как погибла её матушка. Попросила она помощи у меня. Ну как бы я ей отказать могла, развязала ей руки. Тут она глупенькая и побежала. Быстры норвежские псы. Поймали её и скрутили пуще прежнего, и меня к ней не подпускали более. Но не вся беда прошла, следом пришёл в Упланд Скальд, горлопан норвежский, да привёл он с собой данку не как тир, а просто в гости, да не откуда-нибудь а из Осгарда, что не вышел на бой смертный. Ох и зло меня взяло. Как посмела сопля Осгардская так, Данию позорить. Мой муж, мой отец, друзья и братья мои даны, погибали от рук людей - зверей, к которым она в гости пришла. Девы на мечи бросались, лишь бы только не попасться в лапы к окаянным. А она с миром пожаловала. Я себя корила за то что жива осталась, а она из чаши одной с ними пьёт. Ярость моя кулаки мне зачесала. Но не только меня разгневала позорница, и вторую данку тоже, да и норвежская тир, была не в духе от такого. И надумали мы втроём извести проклятую, что гостьей пришла. Испосила я разрешения у поймавшего меня. Не совсем видать плох он был, позволил расправу. Только велел обождать, так как было у них горе большое, а у нас радость великая. В великой битве погиб сын, коли память не врёт мне, конунга или просто мужа знатного, иначе и не припомню, но не к тому в общем дело. Порешил безъязыкий норвег, пленницу свою в жертву Богам принести, а пленницей у него была первая жена мужа моего покойного. Ни что не могла я поделать. Зарезали окаянные, деву праведную. Отгремели пиры по погибшим. Открыли торговые пути новые и потянулись в Норвегию торговцы из стран разных. И пришёл тут один с земли данской, шкурами торговать, со своей невестою. Узнала я их и так рада им была ибо был то Йохан родственник Йохана скотоводы, чьи стада после славной его смерти отошли нынешнему. Хотел он с невестою своею выкупить меня, да не согласился Белобородый. Так и ушли они в земли родные без меня, но хоть весточку обо мне принесут. И собралась гостья презренная в путь обратный. Поняла я тут что одна я теперь. Норвежская Тир не пожелала руки свои марать, о такую грязь как эта гостья. Я сдаваться не намерена была. Отправилась позорница в обратный путь, а я проводить её вызвалась. Скальд, да поймавший меня норвег с нами пошли. И вот выбрала я место справное. Пленивший меня далеко вперёд ушёл, Скальд отстал не много. И вот стала я на доступном позорнице языке, объяснять гадине, что значит быть данкой. Сильно бы, сильно я бы ей на объясняла если бы не подоспел Скальд, собачий сын, да не оттащил бы меня. Боги видели как гневалась я. Не отомстила я ей, не убила. Но ничего как она сама же сказала, земля то у нас, что репа в огороде, кругла, свидимся ещё мы с ней. Проводили мы с поймавшим меня, что звался Белобородым, да и в соседний град Скёрдинг отправились. Поняла я тут что коли у норвегов останусь, не долго мне солнцем любоваться придётся. И порешила я силы свои испытать. Пропустила я Белобородого вперёд, а сама приотставать стала. Выбрав момент хороший бежать решила. И вот стала я и думаю, пробовать или нет. Норвег Белобородый не из глупых оказался. В миг догнал, как только побежала. Догнал и в Скёрдинг потащил. Много в жизни я зверств повидала, но чтоб такое. На воротах головы покойников качаются, да не простые, даннские. Занемогла я тут. Охватила тут меня боль сердечная, вот так и мои братья даны где-нибудь висят. Ноженьки резвые подкосились, упала бы коли норвег не держал. Хотела я за вратами остаться, но серчал Белобородый за поступок мой отчаянный и не поверил мне что не сбегу снова. Шёл туда Белобородый по торговым делам, но не ко времени те дела пришлись. Провожали норвеги в Валгаллу воинов своих павших. Остался Белобородый на похороны, да и меня заставил смотреть. Провожал ли кто наших воинов, в путь вечный, оплакивал ли кто, или они лежали забытые на земле данской, за которую так храбро сражались, ибо не было кому их поднять? Слёзы из глаз хлынули, и стала я реветь уткнувшись в грудь врага своего. Как будто с каждой слезой уходили силы от меня. Поняла я тут что нет у меня выхода и не сбежать мне. Стала я молить своего пленителя чтобы тот умертвил меня или отпустил. Долго молила, но не соглашался он. Отчаянье завладело мной. Разбежаться бы да прыгнуть с обрыва. Чтобы не видеть, того что видела я. На брегу хоронили павших, разжигали костры, плакали матери, жены, сестры и дети тех чьё место было в Валгалле, совсем как на родине, в такой далёкой, родной Дании. Не думайте обо мне даны - братья, худое. Но услыхала я то что силы вернуло мне. В груди норвежского пса, зверя что убил моего мужа, зверя что кромсал свои мечом данов, зверя что поймал меня, в его груди звучал стук совершенно человеческого сердца, такого же как и у меня. Брат мой норвег, скандинав, доколе мы глупые такие одинаковые сражаться будем, не уж то наши земли только врагов друг для друга рождают. Не уж то никогда мы не будем жить в мире? Такие мысли рождала моя голова, но вымолвить их уста не могли. Как одинаково свободно звучат наши сердца. Нет, никогда не будет он мне хозяином, ибо рождена я свободной. Кто знает, братья даны, как он понял меня, но не ждала я от него тех слов что мне он сказал тогда. Обращался ко мне он и раньше, да только не те слова то были и не о том говорили. А тут привёл он мне в пример историю небывалую, не поведать мне её всю, но истина в ней была в том что тот кто перестаёт бороться отчаявшись узреть победу, тот погибнет. А кто будет барахтаться до последнего - добьётся своего. Проснулось во мне что то тогда. Неужто я слабая такая, что не справлюсь с тем что судьбой мне уготовано. Да не бывать такому, помирать в грязи буду, а не сдамся. Я даннская дочь, а значит я свободная и нет препятствий которые я не смогу преодолеть. Так порешила я тогда, и только это меня и спасло. Много Белобородый говорил, много вариантов, дальнейшей моей жизни предлагал, но не один мне не нравился. Я уже знала свой путь.

Отстояли мы похороны, да и пошли в Упланд. Холодна и болотиста Норвегия. Озябла и промокла я вся. От мороза зубы друг друга считали. Пришли мы в Упланд. Затащил меня Белобородый в свой Дом Длинный, выгнал всех от туда, да и давай с меня вещи снимать. Почуяла я тут худое, забилась птицей. А он не переставал, да всё приговаривал что не тронет меня, куда там. Был у меня шанс забить его клинком, да не взяла я оружие в руки. Не таков мой путь, говорило мне сердце моё. Уложил он меня на кровать свою, плащом тёплым накрыл, да и сам подле лёг. Не пришлось мне долго отбиваться, понятливым оказался норвег, да и честив. Сжалился предо мной да и не тронул. Не верила я в чудеса, да и расскажи кто другой, осмеяла бы, но поверьте братья даны случилось такое, что уговорила я норвега Белобородого отпустить меня с миром, и не просто отпустить, а ещё и до дому проводить, да так чтоб никто не смел меня тир назвать. Так он и сделал.

Особую же благодарность хочу выразить: Городу Хедебю, в отдельности Светлиме (Гримхильд Бьёрнсдоттер, моя сестра), Вилете (моя матушка Сванхильд), Гимгарту (мой отец Бьёрн. Ему особая благодарность за терпение проявленное к моей персоне. Знаю я бываю несносной:) . ), Эвенгару, Хельги и Фолко (Йохан, и Ульф Охотник, за все те вкусности и колоритности которые несомненно помогали играть, за то что смогли организовать и вообще много чем помогли), ратной дружине Хедебю в частности Ярлу (Свейн Вилобородый) и Акселю Колючке (за юмор). Отдельное спасибо Валькириям Ингеборг, Радгер, Мист и Уне (Инес, Енова, Тингваэль, Уна. За работу и некоторые поблажки), моему мужу - Берсерку (за человечность и клёвый отыгрыш). А так же всему остальному составу Хедебю , а именно Ангриду (Фэлкон), Фуси (Фауст), Снори Эйриксону (Посадник Питерский), Бертольду, Витольду, Тирелену, Сержанту, Равну, Карьяле, Ильвинг, Носталоре, Софии( Фиринель), Хельги (Вепринель) и Рыжему (Матвей). Особую признательность хочу выразить Лунду, и его хозяйки.

"Что наша жизнь - игра, а люди лишь актёры...." Так пускай же тогда не прекращается бой шаманского бубна над Волчьими Тропами, и тихо над озером разносится несмолкаемая песнь скальда.